Вспомнила историю любви. Не ко мне - но ожгло, не остыло.
Потому что запел Макаревич.
Среди писем к моей дочери не затерялось одно, чья искренность – кара и ужас. Он написал ей несколько писем, я влюбилась – та медлила, не впадая в мою эйфорию. У нас не было тайн. В пятом письме написал, что обычный, что зарплата скромна, что лысеет и не надеется. Я крикнула, что прокляну. Можно и не кричать: дочь – из тех, кто пройдёт мимо жемчуга, но примет букет, оставленный в цветочном бутике. Он сказал, что приедет.
В шесть утра я не спала. Двухметровый, худой, во вьетнамках на босу ногу - сердце моё разорвалось. Дочь выползла, заспанная, и - отшатнулась. Три дня бесполезных усилий: возбудить любовь, как жизнь вдохнуть - я одела его в девичьи джинсы, узкие мне в бедрах, длинные в шагу, в американские кроссовки - я завлекала её, как сирена, аргументировала, как Плевако: бесполезно. Любви не случилось. Петропавловка, набережные, Исаакий - словно химия ведётся на красоту и маршруты.
Он был душный, это правда: мужчина, знающий, что женщина - глупый цветок, нуждающийся в опеке, но и мальчик, не подозревающий о таблице. Дело ни в чём - дело в химии, где они стояли в разных столбцах: его прикосновения вызывали физический ужас.
Он уехал и продолжил писать. Пусть бы один написал мне его сумасшедшие строки, пусть бы – соорудил святилище с фото, стихами и песней.
Через полгода, в дождливую снежную ночь, я вгляделась в фигуру у детской песочницы – после шести часов безучастной этой фигуры в горящем окне. Пробежав по хлябям, увидела мокрого, крикнула: почему не зашёл? Ответил: жду, я приехал к ней. Дочь вернулась позже, не зная, как ждал.
Он прожил два дня, не отрываясь, как от иконы, когда удавалось - она бегала от него, как от чёрта. На исходе второго я, не уследившая разговор, увела его из дома, где дочь камня на камне не оставила от планов и тщетных надежд.
Не было в моей жизни мужчин с таким черным погасшим лицом - впервые в жизни, не находила я слово и голос.
Он уехал - продолжил писать и звонить, я верила, что успокаивается.
Мы разговаривали, переписывались - показалось, что страсти уже улеглись. Утешила дружески: живы – любви не случилось, но живы.
Через неделю сказал, что едва ли ни умер от моих утешений - он, всё еще, ждал.
Я стала "сестренка" – была ею несколько лет, потом он исчез.
Дочь помнит его - никогда не забудет, потому что женщина, и не любя, хранит тот ненужный, но жертвенный свет.
Пусть, всё равно, улетит.
